Маяковский не то, чем кажется; не то, чем пыталась его представить советская пропаганда; не то, чем пытался представить себя он сам. Он был меланхоличным, трепетным, нервным и нежным поэтом — практически мужская версия Цветаевой. Он мог написать огромный сомнительный стихотворный текст («Я хочу, чтоб в дебатах потел Госплан, мне давая задания на год», «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо» и т. д.), а потом приделать к нему «райский хвостик» в четыре строки: «Я хочу быть понят моей страной, а не буду понят — что ж, по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь». Электричество, которое бежит по этим строкам и бьет читателю прямо в глаза, — самое ценное, что вообще существует в литературе.

СЛАВНЫЙ ПАРЕНЬ

Его многие идентифицируют с истуканом, стоящим на Триумфальной площади в Москве, а еще со стихами про Ленина и революцию. Но когда ты про него читаешь, истукан вдруг открывается, как саркофаг, и оттуда вдруг выходит неуклюжий, очень славный парень.

Ну вот, например: он страшно боялся заразы (потому что его отец укололся иголкой и умер от сепсиса, и Маяковский потом жить не мог без мыла и резиновых ванн, которые возил с собой, а это было не очень принято, торжество гигиены в его времена еще не наступило, и, как считают некоторые, Чуковский именно с него написал Мойдодыра).

Он с подросткового возраста мучился с зубами — и мучиться было больно, и вставлять новые в эпоху, когда не существовало современной анестезии, тоже (но он вставил). 

Он на протяжении пятнадцати лет с ума сходил по Лиле Брик, которая его не любила (в частности, по причинам совсем интимного свойства: кто хочет, пусть прочтет безжалоcтную книжку шведского слависта Бенгта Янгфельдта «Ставка — жизнь», там их сексуальные отношения описаны в деталях). Но вообще это была удивительная ситуация: собака до смерти влюбилась в кошку. Маяковский, прямой, честный, со стихами, которые порой похожи на лай, сам называл себя «щен», а извилистая, гибкая, сложно устроенная Лиля называла его в ответ «щеник» и относилась к нему пренебрежительно. Самая ее известная фраза — «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи». Ну да, в этом смысле она была его музой, страдания она ему обеспечивала в избытке. Он дважды хотел из-за нее застрелиться, пульнул себе как-то в сердце, но произошла осечка.

Он не верил в Бога, терзался от мысли, что его единственная дочь от случайной американской подруги может вырасти «правоверной католичкой», но при этом все время с Богом ругался, даже не замечая, что тот говорит с другими людьми как раз через него. Как любой по-настоящему великий поэт, Маяковский был именно его рупором, а не революции, не Ленина и не Лили.

ПРО ПИСТОЛЕТЫ

В 20-е годы купить огнестрельное оружие было сравнительно легко. У Маяковского было несколько пистолетов — в частности, один, подаренный рабочими Чикаго, — и он их очень любил (а еще он не расставался с кастетом). Один из этих пистолетов 14 апреля 1930 года и оборвал его жизнь.

Все разговоры про то, что его убили, — праздные спекуляции: по свидетельствам очевидцев, перед тем как застрелиться, Маяковский был в жесточайшей депрессии, которую описал так точно, как никто до и никто после, ровно тремя словами — «горло бредит бритвою». Он начал срывать выступления, напивался.

На очередной тусовке один развязный парень подошел к Маяковскому и сказал: «Из истории известно, что все хорошие поэты скверно кончали: или их убивали, или они сами… Когда же вы застрелитесь?» Маяковский, вздрогнув, с отвращением ответил: «Если дураки будут часто спрашивать об этом, лучше уж застрелиться».

Катаев за день до его смерти, наблюдая, как Маяковский ссорится со своей последней возлюбленной, актрисой Вероникой Полонской, весело сказал: «Маяковский не застрелится. Эти современные любовники не стреляются». Но на следующий день состоялось еще одно объяснение Маяковского с Вероникой: он требовал, чтобы она ушла из театра и ушла от мужа, актера Михаила Яншина. Бурная ссора закончилась вполне мирно: Маяковский поцеловал Веронику и дал ей 20 рублей на такси. Полонская вышла из комнаты, прошла несколько шагов и услышала выстрел. Ей казалось, что она целую вечность металась по коридору и не могла войти в комнату, но когда вошла, в воздухе еще витало облачко дыма от выстрела. Маяковский, как вспоминали, и после смерти сохранял осмысленный взгляд (глаза его не закрылись) — казалось, он просто упал.

Он был подростком, который перестал жить в 36 — в том роковом возрасте, когда быть подростком уже совсем неудобно. Его судьба была трагической и полной боли. И все же эта судьба кажется удивительно гармоничной — может, лучше умереть так, чем не быть поэтом вообще.

БЫЛО И ТАКОЕ…

Маяковский — «Комсомольская правда»*

Комсомольцев — два миллиона.

А тираж?

На сотне тысяч замерз и не множится.

Где же организация и размах наш?

Это ж получаются ножницы.

Что же  остальные миллион девятьсот?

Читают, воздерживаясь от выписки?

Считают, упершись в небесный свод, звезды?

Или читают вывески?

Газета — это не чтенье от скуки;

газетой с республики грязь скребете;

газета — наши глаза и руки,

помощь ежедневная в ежедневной работе.

Война глядит из пушечных жерл,

буржуи раскидывают хитрые сети.

Комсомольцы, будьте настороже,

следите за миром по нашей газете.

Мало в газете читать статьи,

— подходи с боков иных.

Помогай листам к молодежи дойти,

агитируй, объясняй, перепечатывай в стенных.

Вопросы  и трудные, и веселые, и скользкие, и в дни труда и в дни парадов — ставила, вела и разрешала «Комсомольская правда».

Товарищи Вани, товарищи Маши, газета — ближайшая ваша родня.

Делайте дело собственное ваше, лишний номер распространя.

Все — от городов краснотрубых

до самой деревушки глухой и дальней,

все ячейки и все клубы,

комкомитеты, избы-читальни,

вербуйте новых подписчиков тыщи-ка,

тиражу, как собственному росту, рады,

каждый комсомолец, стань подписчиком «Комсомольской правды»!

1927

* В 1927 году Владимир Владимирович стал штатным автором «Комсомольской правды» и носил удостоверение сотрудника «КП» № 387. 

Поэт был тесно связан с редакцией — публиковал стихи, сочинял подписи к карикатурам, давал аншлаги к газетным полосам.