Как уже отмечалось, сквозной темой нынешнего фестиваля является болезнь — как душевная, так и физическая. Впрочем, здоровые люди кино никогда особенно не интересовали. Сейчас, когда их практически не осталось, тему можно считать закрытой. Зато диагнозов, вынесенных героям фестивальных картин, хватило бы на целый госпиталь: от невинного гастрита в уже описанном нами фильме Порумбою «Когда в Бухаресте наступит вечер, или Метаболизм» до СПИДа, гепатита, цирроза и многочисленных  осложнений в автобиографической документальной ленте Жоакима Пинто «Что теперь? Напомни». Также в ассортименте: немота по причине ранения в горло (перуанский «Немой»), прогрессирующая потеря памяти (симпатичные «Большие волны» швейцарца Лионеля Байера), рак на последней стадии («Северный вокзал» Клэр Симон) и, наконец, геморрой в немецкой романтической комедии с элементами задорного порно под названием «Влажные участки» (Wetlands) Давида Внендта.

Совсем юной героине этой картины, без всякого ханжества, с юмором говорящей на самые откровенные темы, о самых интимных местах, радостно демонстрирующей все имеющиеся в наличии человеческие выделения и микробы и потому имеющей шансы стать любимым зрелищем Елены Малышевой, неприятное это заболевание совсем не мешает получать удовольствие от жизни. Даже во время операции по удалению геморроя, — утверждается в этом позитивном, как любят у нас выражаться, произведении — можно повстречать своего принца (в виде медбрата). Чтобы продолжить отношения с ним, девушка не находит ничего лучшего, как в прямом смысле слова снова порвать уже было зажившую задницу.

Геморрой совсем не мешает получать удовольствие от жизни главной героине фильма «Влажные участки»
Фото: кадр из фильма

Есть еще, конечно, душевные болезни, приключающиеся от любви, но ими страдают, кажется, только французы (запредельная мура «Другая жизнь» Эмманюэля Муре и гораздо более вменяемый «Тоннер» Гийома Брака). Но лучшую мелодраму на фестивале, оказавшемся неожиданно богатом на произведения этого жанра, сняла канадская француженка Луиз Аршамбо. Ее показанный на Пьяцце Гранде несомненный будущий хит «Габриэль» рассказывает о людях, больных синдромом Вильямса, которые наравне с людьми, больными синдромом Дауна, не только великолепно выступают на сцене вместе с канадскими звездами, но и вынашивают — и успешно, хотя и не без проблем, осуществляют — планы на самостоятельную жизнь, любовь и здоровый секс.

Будущий хит «Габриэль» рассказывает о людях, больных синдромом Вильямса
Фото: кадр из фильма

Слегка в стороне от магистральной темы расположился, вероятно, самый любопытный фильм фестиваля — суггестивное фэнтези «История моей смерти» каталонца Альберта Серра (в названии обыгрывается книга «История моей жизни» Джакомо Казановы, который, в интригующей трактовке Серра, умер от укуса Дракулы). Но и в этой, совершенно отдельно стоящей картине без труда различим «анальный след», она полна физиологизмами, да и вампиризм нередко служил в кино эвфемизмом реальных болезней.

Поначалу кажется, что метод Серры в чем-то сродни сокуровскому: в его изображении «жизни замечательных людей» физиология торжествует над идеологией, изображение и звукоряд — над литературой, хотя ею на деле все и вдохновлено; то, как его нисколько не похожий на все свои прежние экранные воплощения престарелый уже Казанова грызет гранат (хорошо влияет на потенцию) или долго и обстоятельно справляет большую нужду (с предъявлением внушительных результатов), то, как он заедает зловоние хрустящим печеньем, занимает автора несравнимо больше, чем хрестоматийные подвиги героя в постели и на светских раутах (хотя в одной из сцен экс-герой-любовник в порыве страсти разбивает головой оконное стекло). Но во второй половине фильма вполне гипнотическим образом усыпив (в буквальном смысле слова) бдительность публики, Серра незаметно, но круто переключает регистры: импозантную фигуру либертина- рационалиста сменяет на авансцене ничуть не менее импозантный Дракула (нелегкая занесла Казанову из Швейцарии на Карпаты — впрочем и там, и сям персонажи говорят на родном наречии режиссера — каталонском), а вместе с ним фривольная повседневность, служившая Казанове поводом для естественнонаучного удивления, окончательно уступает место мрачным мистическим ритуалам. На экране воцаряется ночь, и едва ли не первый после «Носферату» Мурнау по-настоящему устрашающий князь тьмы самым готическим образом кладет конец заигравшейся эпохе Просвещения.